Skip to Content

Вглядываться в звёзды

О книге лирики Бориса Орлова «Звёздный свет»

Нередко в разговорах о поэзии можно услышать фразу: «Поэзия должна быть глуповата», – слова Пушкина используют индульгенцией на пустословие. На самом деле в письме Вяземскому в мае 1824 года написано: «Твои стихи к Мнимой Красавице (ах, извини: Счастливице) слишком умны. – А поэзия, прости Господи, должна быть глуповата».

Дело в том, что стихотворение, о котором речь, дидактично и многословно, тогда как его зерно в четверостишье:

О женщины, какой мудрец вас разгадает?
В вас две природы, в вас два спорят существа.
В вас часто любит голова
И часто сердце рассуждает… –

но Вяземский варьирует сказанное в двадцати семи (!) четверостишьях. Умно чрез меру, когда достаточно краткого благозвучия. Пушкин, конечно, пишет о мнимой глуповатости поэзии, недаром «оговаривается», деликатно указывая другу на неуместность в стихах тяжеловесного нравоучения.

Примерно в то же время Эдгар По разработал теорию «поэтического принципа», видя поэзию сочетанием музыки с приятной мыслью, а краткость стихотворного изложения – наилучшим способом добиться единства впечатления, то есть цельности, делающей произведение искусством. Минувшие два века не опровергли принципы двух гениев поэзии, время лишь подтверждает их актуальность.

О методах краткого, благозвучного изложения мыслей в поэтической речи невольно вспоминается, читая книгу лирики известного поэта Бориса Орлова «Звёздный свет». Сборник вновь подтверждает – не литературность зовёт к творчеству автора, изначально заявившего себя творцом, продолжающим традиции гражданской и лирической отзывчивости русскому миру, присущей лучшим поэтам России. Темы человека, захваченного стремниной повседневной жизни, у Орлова не переходят в ритмизированные репортажи, и не становятся поводом к отвлечённому философствованию – в обычных бытовых проявлениях он распознаёт явления бытия.

Не ливень, не северный ветер,
Не ворон, не злое зверьё,
А голубь с оливковой ветвью –
Прозревшее сердце моё.

Являются светлые лица,
Забыты и злость, и раздор.
И сердце – библейская птица –
Вьёт в праздничном храме гнездо.

Прозревшее, чуткое сердце поэта полнится несмолкающим эхом. В нём – отзыв дыханью Неба, содроганью бездны, голосам людей и природы, волнами набегающими друг на друга. В мировом гуле своего сердца поэт должен распознать смыслы, знамения и образы, открываемые ему, облечь в слово и вернуть вовне, чтобы за аритмией современной жизни человек ощутил размеренность музыки небесных сфер.

Но как он добивается этого? Как можно страстные переплетения земли и крови соединить с высокими чувствами, одухотворить – облечь в Слово? Бесстрастным трудом мастера, думающего о поставленной цели и наиболее точных и ярких путях её достижения, поэт отделяет звуки, наполненные красотою смысла, от шумов бессмыслицы. Так возникает Слово, очищенное любовью, и святостью труда. Здесь нет преувеличения, язык поэта, прежде всего результат работы, нескончаемо повторяемое усилие духа придать звуку выражение мысли.

Для любителей поэзии не секрет: в сборниках авторы часто варьируют произведения уже известные, добавляя к ним новые, и Борис Орлов не исключение. Как правило, в его стихах прослеживается чёткая топография и хронология, но каждый раз порядок помещения стихов в сборник даёт наряду с новой экспозицией образного ряда ощущение иного пространственно-временного континуума с присущими ему местами силы, магнитными и инерционными полями речи. Поэт, таким образом, не держит читателя внутри стихотворения, а выводит его воображение за пределы, очерченные определённым мироощущением, согласным со временем создания. Восприятие, казалось бы, достаточно известного лирического героя в новом сборнике оказывается более углублённым: обнажаются, не выявленные ранее связи, уточняются истоки зарождения его откровенных и прикровенных желаний, драматургия духовных поисков приближается к классическим формам. Поэт исследует, представляемые ранее порой умозрительными, полюса света и тьмы, между которыми дрейфует, а то и мечется человеческая душа, и прокладывает пунктиром конкретных строк путь, ведущий к свету.

Когда-то давно лейтенант Орлов обозначил координаты суровой романтики юности, выверив их по звёздам чести:

Чёрная подлодка.
Чёрная вода.
Чёрная пилотка.
Красная звезда.

Поэт высветил знак приверженности давней русской традиции, начатой, пожалуй, с Владимира Мономаха: воинское и поэтическое начало соединены одним святым словом – служение.

Тишина. Ни души. Лишь таинственно
Сквозняками играет апрель.
Я повешу на гвоздик единственный
В лейтенантских созвездьях шинель.

Служба – ослепляющий свет прожекторов во тьме полярной ночи – провела два просвета на погонах и зажгла три больших звезды… А жизнь… она, как в сказке Серый Волк, вздыхая, говорит герою: разве это служба? Служба – впереди. Твой путь лежит – к иной звезде, к единственному Свету!

Когда в душе темным-темно,
Когда она болит –
Для излечения дано
Свечение молитв.

Удивительно точный образ – «свечение молитв». Современный человек готов воспринимать молитву чуть не способом заручиться у Господа обещания здоровья и благополучия. Молитва же изначально – напряжённый, на разрыв душевных струн настрой человека на волну голоса Бога. Истовой мольбой душа просит об одном – просветиться – услышать Божественную речь, уяснить, чем она отзовётся.

К молитве как о просьбе желанной удачи лирический герой Бориса Орлова относится юмористически, снисходительно, так и подобает человеку служивому, искушённому и соблазнам неподатливому:

И ничто я, и никто я,
В электричке еду стоя.

На удачу не в обиде,
Но она меня не видит.

И она меня не слышит,
Потому что ровно дышит.

В книге «Звёздный свет» особо выявлена важность категорий места, времени и действия в творчестве Бориса Орлова. Какой ни коснуться, все – олицетворения России, его главной звезды, движение и состояние которой волнуют поэта: излёт ли её наблюдает русский человек двадцать первого века или она, возгораясь, только приближается к своему зениту? Нет приборов для точного ответа, и поэт полагается на собственное сердце – что оно подскажет?

Похоже, в сборнике преобладает камерное, минорное звучание, грань между лёгкой грустью и тревогой за состояние корневой системы древа русской жизни истончена до предела. Поэт глядит в горние выси, внемлет небу, светящемуся «пламенем знамён», читает знаки радости вечной жизни: «Звёзды хороводят над рекою», «Льётся, смиренной молитвой согрет, / С белого купола ангельский свет»… Он готов насладится гармонией: «Светит солнце. Мир душист и прост». Однако стоит опустить глаза долу и знаки радости и простоты – нет, не исчезают, но фокус взгляда уже не такой резкий, и угол зрения дробится сетью локальных обстоятельств места и времени, равно предопределённых для душ наполненных и ещё только открывающихся миру. Мир – земная суета – не терпит возвышенной простоты, объявляя её пустотой, спешит навязать человеку мегабайты информационной чепухи так называемой современности. Душа смущена. «Чего душа боится? Может, смерти, / А может быть, бессмертья. Не понять!».

Предопределённость смущает точно так же, как происходящие сбои ясного представления о времени и месте – «московского» времени России сегодняшней, и безначального – бытия Отчизны в её сокровенной летописи.

Умрёт село. И зарастёт дорога.
Уйдёт в трясину пахотная гладь.
Я в этой жизни знаю очень много
Того, чего хотелось бы не знать.

А мне твердят: всё в мире позитивно.
Что совестью гордятся чернь и голь.
И так порой становится противно,
Что даже не спасает алкоголь.

Откуда мотивы тоски? Неужели в словах Шелли из «Защиты поэзии» – «удовольствие, которое заключено в горе, слаще, чем удовольствие само по себе» – открыта вся правда не только романтиков, но и поэтов на все времена? Или минорные мотивы Орлова это дань отечественной традиции – подхватить плач о погибели русской земли? Увы, звёзды на небосклоне российской действительности расположились таким образом, что пафос поэзии плача снижается реальными обстоятельствами, событиями, превосходящими поэтическое воображение.

Воля к поиску верной точки зрения, той, что мы зовём мудростью, и поэтическое чутьё поднимает Бориса Орлова над вполне понятной чисто человеческой предрасположенностью видеть жизнь в перспективе мрачной безысходности.

В одичавших садах лоси с лисами бродят,
Змеи, греясь на солнце, прилипли к камням.
Но не надо печалиться: для равновесья в природе
Одичанье – возврат к первородным корням.

Тема возвращения – домой, и более широко – к светоносным источникам, питающим русскую душу, у Орлова звучит, словно в противовес многоопытному Экклезиасту. Проповедник обречённости человеческих порывов изрекает: «Идёт ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своём, и возвращается ветер на круги своя. … и нет ничего нового под солнцем». Поэт не приемлет эту проповедь и, несмотря ни на что, чужд разочарованию, укрепляясь в вере. Да, мировое кружение указывает на сходство, на подобия явлений и вещей: любой предмет, повёрнутый вокруг своей оси, опишет круг, но это не значит, что все предметы круглы.

Суматохой в отсеке похож
День ухода на день возвращенья.
На причале не скоро вдохнёшь
Сумрак, полный земного свеченья.

Может быть, всё преходяще, размышляет поэт, кроме служения России, он уверен – в поэтических высях, в глубинах вод – везде служенье озаряет вечный свет любви и надежды.

Когда забудет сердце об Отчизне,
Нет смысла ни в минутах, ни в часах.
Стремленье к смерти и стремленье к жизни
Пред нами Ангел держит на весах.

Книга «Звёздный свет» написана поэтом, присягнувшим прекрасному, нашедшим в его земных и вышних проявлениях не часто встречаемое равновесие, которое он удерживает ясными выразительными формами, соразмерными темам и созвучными современности. Характерный метафоризм Бориса Орлова – зоркость взгляда в краткости строк – глубже раскрывает в книге широту его поэтического видения и владение словом. Ёмкая речь приобретает доверительную интонацию, располагает к диалогу, и читатель начинает верить поэту: в кратковременном земном свечении человеческой души, в озарениях мысли, в искорках любимых глаз нам доступно увидеть отсветы Единственного Света.

Автор: Александр Медведев.