Skip to Content

Между мирами сквозит...

О книге Валентина Голубева «Возвращение домой»

В конце 2013 года увидела свет новая книга стихотворений Валентина Голубева «Возвращение домой». Сборник составили произведения разных лет и разной направленности, существенно различающиеся по художественному языку, но при всей эклектичности и неоднозначности в книге присутствует единый стержень. Прежде всего, это тематическое и идейное единообразие – Голубев поэт своей страны; очевидна национальная традиционность художественного взгляда и, более того, местная укорененность лирического героя.

При этом большая часть стихотворений книги разительно отличается от основной массы современной патриотической литературы. В ее контексте, прежде всего, обращает на себя внимание личностный характер стихотворений Голубева – их отправной точкой, творческим импульсом и предметом осмысления является чувственный опыт: Самой, что ни есть, суровой нитью / Я к земле пришит в заботах грешных /О куске и крове. И, как милость, / Принимаю право по наитью / Жить. / Душа совсем от рук отбилась, / Крылышками, улетев в скворечник. – Обобщенно-интеллектуальная проблематика поэту, по всей видимости, чужда – в его творчестве почти нет философских интеллектуальных построений, политической позиции, оценки как истории страны и ее нынешнего состояния. В книге нет практически ничего «идущего от ума», отсутствует декларативность и доказательность – подход Голубева можно назвать собственно поэтическим, то есть образным.

Характерные для патриотической лирики религиозные мотивы повсеместно присутствуют в творчестве поэта, однако из всего многообразия христианских тем экстенсивно развернута только тема восприятия бытия как чуда, благоговейного приятия мира как великого праздника: … Ты понимаешь, что уже ничем / Не заглушить голос зерна / Озимых на пригородных полях, / И ждать осталось недолго / До Воскресенья Христова, / И ты ощущаешь всю никчемность / Собственного существования / Без сопричастности к миру, / Беременному весной, / К набухшим зеленым огнем / Почкам деревьев и к белой бабочке / На твоем плече, / Перепутавшей август с апрелем.

Авторский образ мысли нельзя назвать догматически православным: одухотворение окружающего мира и ощущение своей сопричастности круговороту земной жизни выступает на первый план, идея спасения души и личного бессмертия в книге не явлена; не случайно в одном из стихотворений поэт впрямую называет себя «Православный полуязычник». Глубинная связь поэта с землей видна и в первом процитированном отрывке, где отбившаяся от рук душа лирического героя улетает в скворечник (а не на небо, например). Этот мотив гораздо звучнее явлен в заглавном стихотворении книги «Возвращение домой»: … Мы предтечи твои, – сад звучит, – наши нити / Корней прорастают в пространстве. / Крещусь. И округу, / И землю крещу я, и поблекшее лунное блюдце. / Сны раскрылись, прорвались потоки наитий. / Сквозь деревья иду, ощущая, как плоть их упруга. / И, кому – не понятно, кричу: Мне уже не вернуться! – В этом фрагменте, как и во многих других текстах книги, напряженность слова связана с поэтическим двоемирием. Творчески воплотиться в одном из миров поэт не может, это противоречит его природе: как человек, он образ и подобие трансцендентного Бога, но, опять-таки, как человек, он плоть от плоти тварного мира. Тоска по небесной отчизне для Голубева не характерна, напротив, он склонен одухотворять все земное; миссия его героя – связывать воедино высшее христианское начало с языческим, креститься и землю крестить.

Всецелое обращение к одному из миров для героя невозможно (И, кому – не понятно, кричу: Мне уже не вернуться). Возвращение домой для него – это возвращение к народному мировидению, его мифо-поэтической стихии, в которой православие и язычество нерасторжимо переплетены (поэтому книга так изобилует фольклорными мотивами).

Можно сказать, что предмет творческой рефлексии поэта – жизнь как тайна: каждый изображенный предмет несет в себе символическое значение, обозначает своим существованием постоянное присутствие высших сил. Художественный мир книги полон житейских подробностей, воспринятых медитативно – повседневные действия, быт, люди и природа наделены тайным смыслом. Поэтическая реальность Голубева сакрализована – вполне материальная природа изображенных явлений не препятствует тому, что мыслятся они, прежде всего, как частные проявления общих, надмирных законов. При этом жизнелюбие и приятие присутствуют даже в самых болезненных, горьких или тревожных стихотворениях книги (таких как «В России снова Бог распят…», «Свыкнуться с долей сиротской…»). Символизированная действительность неизменно описывается с благоговением и любовью, относится это и к одной из основных тем сборника – теме старости и смерти. Название книги полностью раскрывается именно в этом контексте, возвращение домой – это обращение к истокам во всех смыслах: и к истокам русской культуры, и к истокам человеческого бытия – божественному началу и вечному круговороту жизни (двум компонентам голубевского двоемирия). Точка, в которой каждый человек неминуемо соприкасается с ними – это смерть.

Старость показывается как состояние предельной близости с землей, с которой человек за годы полностью сроднился; мудрость прожившего долгую жизнь человека определяет его готовность к смерти как к возвращению домой: Сорные травы, названья которых забыты: / Снить, веретельник, волчец и еще, и так далее – в глуби / Древних корней родовых, / Безымянности вроде и рады. / Так им спокойней в миру вековечном, но квиты / Будем мы с ними, когда и меня в глиноземные глыбы / Молча положат, как звали – забудут. / Стою у ограды. / Правлю косу, косовищем упертую оземь. / Гулко, и звук разлетается, слышно и в Иерихоне. / Выскочил следом козленок, калитка прикрытая, вроде. / Между мирами сквозит… Последняя из приведенных строк, на мой взгляд, одна из лучших в книге – простая и ясная, предельно емкая поэтическая формула, раскрывающая мистическое мировидение через тонкое, неочевидное ощущение.

В стихотворениях книги смерть не мыслится как небытие, но ошибочно было бы сказать, что проживший жизнь герой уже не страшится смерти. Однако это тот же благоговейный, почтительный страх перед тайной мироздания, который лирический герой испытывает и по отношению к жизни: Глянь, а по снегу-то летопись знаков летучих, / Птичьи следы иль письмо из пространства иного. / Я нараспев эти знаки читаю с опаской / Голос сорвать или в пропасть сознанья сорваться. Без этого страха, пожалуй, и невозможна сопричастность тайне – самоуверенный, нескромный (то есть, не понимающий своего места в мире) человек сам себя лишает созерцания тайны... Тайна эта по своей природе умонепостигаема и поэт вглядыванием в мир, наитием и предчувствием только приближается к ней.

Древние родовые корни, мир вековечный, забвение и молчание – все это в тексте связано с образами жизни, герой предвидит смерть как путь в бытие иное. Миры жизни и вечности разные, но между мирами – сквозит. Сроднившись с землей, человек, как ни парадоксально, приближается к запредельному, поскольку земное (личностное, чувственное), как оно увидено в книге, прекрасно именно в свете вечного. Грядущее возвращение домой – это еще и преодоление раздвоенности мира, соединение тварной природы с подлинной. Однако об этом автор напрямую не говорит, это уже не область поэзии, искусство – дело земное.

По приведенным ранее отрывкам видно, насколько смело Валентин Голубев экспериментирует с возможностями поэтического языка, активно используя необычные ритмические рисунки, строфические формы, структуру рифмовки, образные конструкции. Для поэтов патриотического направления это совершенно не типично, но причислить автора к неоавангардистам, конечно же, было бы ошибкой. В отличие от последних, Голубев не занимается версификационной эквилибристикой, приемом ради приема – формальные поиски в данном случае подчеркивают вкладываемое содержание, а не образуют его.

В свободном стихе Голубева, очевидно, привлекает не вседозволенность и мнимая простота – поэт стремится сохранить густоту смысла, не опираясь на инструментовку стиха. В качестве примера этого приведу лучший верлибр, неслучайно расположенный в самой середине книги, на 70 – странице, раскрывающий отношение автора к сущности литературного дела: Написать стихотворение – / Это поставить рядом хотя бы два слова / Так, / Как стоят под венцом жених и невеста, / Так, / Как стоят рядом отец и сын / На краю вырытой ими ямы / Перед расстрелом.

Благоговение перед жизнью предполагает вдумчивое вслушивание, внимание и серьезность, выражением которых становится поступок, а для поэта поступок – это стихотворение. Внутреннее напряжение, необходимое в литературном произведении, является, помимо прочего, признаком авторской ответственности, осознания веса собственных слов. И в этом, пожалуй, состоит самое значительное отличие Голубева от продолжателей традиций авангарда. Несмотря на значительный элемент эксперимента, голубевский стих тяготеет к «обязательности», «регулярности», характерной для классического искусства.

В большинстве произведений книги поэту удается сочетать смелую инструментовку стиха с глубоким содержанием, легкость слога – с его густотой. В стихотворениях много «рискованных» мест, есть и откровенно спорные, однако они почти всегда выглядят естественными и даже целесообразными (... пораженье лишь средство / Чтоб через гибель воскреснуть). Между мирами голубевских строк сквозит, эта книга глубокая и простая – человечная, живая. Поэт на совесть делает свое дело – говорит себе и читателю о том, что почувствовал и узнал о жизни. В основном, это парадоксальные мысли, смутные предощущения, но ведь жизнь – тайна, и говоря о ней так – без логических выводов, без доказательств – Голубев поступает честно.

Роман Круглов