Skip to Content

Сокровенный мир

Стихотворения Валентина Голубева

Книга Валентина Голубева «Возвращение домой» естественным образом напоминает о зрелищности, качестве слова, которое мы редко замечаем, если слово – к месту и ко времени, думаем, так и должно быть, не иначе. Мастерство Голубева почти незаметно, как воздух; техника не превалирует, кажется, порою ты видишь несказанное – указанное поэтом – чувство, явление, движение души. Его мастерство в силе стиха, когда слово, кроме себя как такового, влечёт ряд ассоциаций, когда взятый момент есть узел, связывающий время, пространство, глаз, сердце, руку. И в то же время стихотворный ряд Голубева, прежде всего обряд, нечто однажды заведённое, почти неизменное, вещающее об изменчивом мире.

Был пуст простор и ночь беззвездна,
Лишь женщина прошла с косой.
К каким покосам? Неизвестно.
Я вышел крикнуть ей:
– Постой!..

Поэт создаёт и широко пользуется системой условно-индикаторных образов: женщина с косой, игольное ушко судьбы, старость – памяти чёрный провал, сад, забывшийся яблоневым сном, стынь седины за оконною ставней… Осколками зеркала народного, в которое смотрит мир от века, Валентин Голубев творит узоры в поэтическом калейдоскопе. Его лучшие стихи хочется сравнить с удивительными в своей ясной чистоте русскими северными белыми полотенцами с красными, крестами шитыми, птицами.

Обнявшись, в игольное ушко судьбы
Проходим меж туч в ледовитых проломах.

Орнамент брусничной нитью по белому – поди, удивишь этими «украсами»! А ведь, помимо загадочной красоты, тут и терпение, подвижничество – невидимый подвиг, под синичье пенье – против течения жизни. Челнок станка – и челн судьбы. Задумаешься, удивишься. Текстиль – тот же текст, и тот и другой украсить и просто, и очень не просто, особая магия – мера. Тут «веретено» не туда повернул и бай-бай, спящая красавица. Издревле считалось важным защитить те места, где кончалась ткань, одежда, и начиналось тело человека, жизнь собственно. Так и в стихах начало и конец обыкновенно самые сильные места, самая магия там, в пограничье искусства и жизни. Не отсюда ли такая концентрация смыслов, образов в коротких стихотворениях?

Не суетиться, не спешить,
Отдаться вёсен половодью.
Легко дышать,
Свободно жить,
Бегущих дней схватив поводья.

На зов далёкий:
– Где ты? Жду!
Плыть в ледоходы через реки,
Томиться и познать нужду
Уже в нездешнем человеке.

Это не значит, что более длинные стихотворения менее ясные и магический настой в них слабее. Для мастера любое количество строк не помеха качеству. Впрочем, что за слово «качество», применительно к поэзии? Размеры, ритмы, рифмы… У Голубева всё на высоте, и как ни вспомнить с этой высоты не единожды высказанное разными поэтами мнение, что наиболее естественным будет произведение, в котором сразу охвачена некая суть, не разбавленная подробностями, не замутнённая интерпретациями, не доведённая обобщениями до трюизмов. «Птица Феникс» – стихотворение из шести четверостиший – добротная ткань со случайно положенным драгоценным орнаментом, и тогда вопрос: оберег не на своём месте – оберег ли, или только формальный узор, не красота в её силе, а красоты? Вот начало:

Ты птица Феникс или просто
Галчонок смуглого пера?
Иль заблудившийся подросток –
Из детства в старость забрела.

Начальное четверостишье – самодостаточный узор, и, как в незыблемом законе орнамента «1+1» – уподобление равных, достойных, неслучайных вещей, ждёшь поддержки, развития в равном же по концентрации образе. Вместо этого, следом моток из двух четверостиший – добротная пряжа, ничего не скажешь, но не узор, не знак, не символ. Перемотав, добираешься до искомого:

Богиня, женщина, колдунья,
Серёжки блеск из-под волос…
Казалось, что от губ уйду я
Твоих лишь облачком в мороз.

Если остальное не узор, не символ, то что – пряжа? Добротный материал, куда его девать, бросить жалко. Что ж, тогда наматывай мудрость общих мест:

Ушёл… На белом перекрёстке
Мне стало многое видней.
Да, верно, всё не так уж просто
В водовороте наших дней.

И далее завитки – виток за витком:

То виадук, то мостик шаткий,
Жизнь держит нас на вираже,
Упасть в траву и отдышаться
Почти немыслимо уже.

Глубокомыслие фраз, по ценности равных сакраментальной «жизнь прожить, не поле перейти», воспринимается пародией на собственно глубокомыслие, зачем поэту эта тяжесть пресловутой житейской мудрости в крыльях? Кроме того, образ птицы Феникса, связанный с любимой, с неугасимою любовью, замутнён переживанием уставшего лирического героя, почти разуверившегося в возможность собственного возрождения. Две птицы, даже, если одна из них тень – не много ли для одного стихотворения? Попытав себя в безмерном, поэт находит меру – девять строк – для внятного, но при этом поэтически таинственного высказывания о любви.

Боль и обиды?
Забыть их легко мне
В душном предбаннике судного дня.
Бог ей простит, да и люди не вспомнят,
Женщину, что изводила меня.

В гневе и сам я бывал не подарок…
Здесь у черты не пойму до сих пор:
Ну почему оказался так жарок,
Испепеливший нас вместе костёр?

Объяснять любовь… это ещё никому не удавалось, зачем пытаться? Зачем, зачем… Может быть, затем, чтобы и появились те самые строки:

Казалось, что от губ уйду я
Твоих лишь облачком в мороз.

Казалось и вот сказалось, ответ на то, надо ли кажущееся прозревать. Поэт говорит о памяти, словно о пугливой птичьей стайке, странно было бы ждать от неё предсказуемых чудес-виражей обученных голубей из голубятни. Щебет мелькающей стайки – неподдающаяся записи партитура жизни: снял один в один – и нет того очарованья, лишь философия протокола.

Книга названа «Возвращение домой». Жизнь – путешествие? С билетом в один конец, напоминают доброхоты, «Науськаны жёнами стервами, / Наглея в слепом кураже». Это о земном, о том самом притяжении практической, слишком практической мудрости. В такое ли возвращение верит поэт, если он, хотя бы и умозрительно, в юности покинул дом, как и подобает от века мужчине, чтобы в подвижничестве познать себя, мир, Бога, и героем возвратиться домой? Какие подвиги воспевает Голубев, казалось бы, в книге о них ни слова? И всё же есть, поэт говорит: человеку доступно преображение.

Самой, что ни есть суровой нитью
Я к земле пришит в заботах грешных
О куске и крове. И, как милость,
Принимаю право по наитью
Жить.
Душа совсем от рук отбилась
Крылышками,
улетев в скворечник.

Он говорит о суровой нити, но и я бы не досказал нечто важное, касающееся сокровенного мира поэта Валентина Голубева, если бы не заметил, что его тканые узоры-строки проступают и в резных наличниках дома, и в оружейной филигранной орнаментике меча и щита, с которым или на котором русский герой возвращается домой. А заметить это мне помогает символическое, зрелищное слово поэта.

Автор: Александр Медведев.