Skip to Content

Homo Russicus

О книге А. Л. Казина «Homo Russicus» . – СПб.: Алетейя, 2014. – 240с.

На обсуждении книги профессора философии Александра Леонидовича Казина «Частицы бытия» зимой 2013 – года самое меткое замечание высказал Герман Николаевич Ионин: воззрения автора нуждаются в систематическом изложении. Читатель, знакомый с творчеством Казина, наверняка к этому мнению присоединится – в его многочисленных работах широкого тематического диапазона зачастую излагаются положения довольно смелые (неслучайно в упомянутой книге автор шутя говорит о том, что преподает не классическую эстетику, а казинизм).

Действительно, комплекс идей Казина представляет собой самобытное учение со специфическим понятийным аппаратом, затрагивающее далеко не только вопросы искусства; мысль о том, чтобы изложить это учение последовательно, совершенно закономерна. Новая книга Александра Леонидовича «Homo Russicus» стала своеобразным ответом на эту потребность. В ней в алфавитном порядке расположены статьи, раскрывающие основные концепты русской культуры, как сказано в аннотации, представлен «литературно-философский обзор (…) слов-понятий – своего рода узлов мысли о жизни, которыми оперирует практически каждый человек, живущий в России».

Подбор этих слов-понятий с первого взгляда может показаться неточным или вовсе плохо мотивированным; ознакомившись с оглавлением, любой читатель окажется, как минимум, заинтригованным: Абсолют, Абракадабра, Алкоголь, Америка, Антиномия, Астрономия, Бал, Беда, Бедность, Бездна, Безумие, Белинский, Белый, Блок, Блокада, Булгаков… Очевидна субъективность выбора понятий; алфавитная организация материала и подзаголовок «Маленькая национальная энциклопедия» носят не только игровой характер – в самом перечне концептов отражена позиция, мировидение. Выделяя в качестве основных для русской культуры определенные понятия, автор говорит тем самым, кто же такой homo russicus. Однако в качестве прототипа человека русского выступает сам автор; можно сказать даже, что в этом философском эссе, организованном по принципу словаря, автор рисует автопортрет – в книге присутствуют не только рассуждения, но и многочисленные обращения к личному опыту. Важны ли для определения человека русского любовь к пешим прогулкам или предпочтение Балтийского моря – Черному? Казин не столько определяет своей книгой характерные особенности homo russicus, сколько определяет себя латинским словосочетанием; условно сформулировать посыл книги можно так: «я – русский человек и думаю так-то».

Несмотря на заявленный жанр энциклопедии, автор обращается к читателю на «ты», – в этом, как и в автобиографичности, отражена позиция. Во многих статьях («Белый», «Гегель», «Наука» и др.) Казин говорит об изначальной несостоятельности «чисто головных построений» – об их неадекватности действительной жизни. Это не только неприятие мертвой буквы, но и, более того, сомнение в ценности всего интеллектуального («Нет ничего пошлее ученого дурака, коих я перевидал довольно (…) Глупость и ум – такие же близнецы-братья, как здоровье/болезнь. И всегда парой ходят. Но только это умным глупцам не поможет»). Ученый говорит об относительности умопостигаемого (и самого человеческого ума), предпочитая форму дружеской беседы с читателем как менее точную, интимизирующую сказанное и потому целесообразную. Это может показаться парадоксальным, однако и в этом проявляется специфика творчества Казина – убедительность высказываемой позиции зиждется как бы на нежелании убеждать, «Homo Russicus ни с кем не спорит. Истина не рождается в спорах – она существует сама по себе и открывает себя достойным. Хотелось бы надеяться, что в число таких людей входим и мы с тобой, читатель».

Выбор такого рода дискурса может показаться нарушением негласного публицистического этикета, – панибратством с читателем и проявлением самоуверенности, однако это компенсирует добрый, открытый тон книги. Казин беседует с другом-читателем по душам; основанием для такой литературной смелости является, опять-таки, своеобразный авторский взгляд – человеческая близость с читателем обусловлена представлением о близости всех людей, которое проистекает из религиозного мировидения. Знание не самоценно, оно должно быть человечным, но и человека, и знание автор рассматривает по отношению к Богу, «подлинное знание сначала духовно». Противники такой позиции могли бы сказать, что мир во всем его многообразии оказывается в тени одной идеи, но сам Казин употребляет выражение И. Ильина «в божьем луче». Однако книга эта, конечно, светская и ориентированная, прежде всего, на верующих мирян, таких же, как сам автор. Понятия в статьях книги отобраны и рассмотрены именно с этой точки зрения и ее нельзя назвать последовательно религиозной (как и в строгом смысле национальной энциклопедией), это «именно личные мысли» верующего философа. В качестве иллюстрации приведу случай из жизни: моя знакомая писательница, узнав, что «Homo Russicus» написана с православных позиций, тут же нашла в оглавлении букву «Х», на которую в книге оказалась только одна статья, – вопреки ожиданиям, не «Христос», а «Хайдеггер». Оперирует ли этим словом-понятием почти каждый человек, живущий в России? Едва ли.

Говоря об основном комплексе идей Казина, следует начать с оригинальной эстетической концепции трех парадигм культуры: классика, модерн и постмодерн. В качестве разделительного критерия выступает, главным образом, вера человека – в Бога, в себя, в ничто («неверующих людей не существует»); рассматривая в качестве отправной точки всякой человеческой деятельности веру, Казин называет свои три парадигмы «псевдонимы различных религиозных практик человечества». Классикой автор называет религиозное мировосприятие, модерном – антропоцентрическое, постмодерном – бесценностное. Такое разделение по философскому принципу не укладывается полностью в историческую периодизацию и не зависит напрямую от формальных признаков искусства. Определения автора не совпадают с общепринятыми, например, в терминологии Казина началом эпохи модерна является не конец XIX века, а начало эпохи Возрождения. Античную поэму «Сатирикон» Петрония по предлагаемой классификации следовало бы отнести, вероятно, к искусству постмодерна, а поэму Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки», традиционно рассматриваемую как постмодернистскую, – к классике. Система Казина рушит традиционные стереотипы, она антиформалистична и потому прогрессивна, однако по этой же причине степень обобщения в ней очень велика. Философ рассматривает искусство и культуру по самому большому счету, начав с сути, приняв за основу априорные предпосылки и глобальные цели.

Основной недостаток такого подхода, конечно, состоит в том, что при нем эстетическая ценность того или иного артефакта непременно должна отходить на второй план («Каждый ученый, художник, просто человек, видящий и творящий жизнь в Божьем луче – классик»). Казин пишет о темных, злых, даже преступных гениях, однако, хоть и упоминает святош, ни слова не говорит о верующих и высоконравственных посредственностях, как будто таковых не существует. Бездарность и классика в том высоком смысле, который автор вкладывает в это слово, кажется, не совместимы (как можно делать ерунду – в Божьем луче?). Получается, что творческая несостоятельность человека искупается верой, или, если человек бездарен, то вера его не подлинная или недостаточная, – понимай, как знаешь. «Религия, философия и искусство значительно ближе друг к другу, чем это обычно полагают» – хотелось бы согласиться, однако не чрезмерно ли автор их сблизил? На мой взгляд, искусство и наука, все-таки, дела земные, и их достоинства не должны измеряться только критерием веры, сам факт существования «темных гениев» говорит об этом.

Классика по Казину предполагает веру в истину, существующую вне человеческого сознания, в этом отношении зачастую совпадают церковное и светское искусство, однако при таком подходе становится незаметной колоссальная разница между ними. Основная функция искусства – эстетическая, основная функция церковного искусства – культовая; можно ли поставить знак равенства между литургией и «Андреем Рублевым» Тарковского? Между иконой и «Христом в пустыне» Крамского? Можно ли назвать исследование верующего ученого духовным актом (сопоставить с молитвой)? Я думаю, нет. Быть может, в отношении веры следовало бы поставить культовое искусство над классическим, как под модерном (верой в самоценного человека) стоит постмодерн (вера в ничто и симулякры)? В сущностном разделении парадигм культуры Казин по-своему прав, но предлагаемая система требует многочисленных оговорок и уточнений.

Homo russicus, разумеется, тяготеет к классике, осуждает модерн и, тем более, постмодерн. Культурные парадигмы реализуются не только в искусстве, но и в других областях человеческой деятельности – в философии, в науке, в политике. В русской культуре автор видит альтернативу западной (антропоцентрической) с присущими ей капитализмом, либерализмом и постмодернизмом. Власть денег, представление о свободе как цели и подмена ценностей знаками, по Казину, ведут к духовной (а в перспективе и к физической) гибели цивилизации (наиболее наглядно это изложено в приложении «Тезисы о конце света»). Соответственно, русская культура мыслится автором как противостоящая надвигающемуся концу, как возможное спасение («русские – народ Сына Божьего Иисуса Христа»). Необходимо отметить, что слабые стороны России и русских автор признает, здесь нет слепой идеализации. Если он и превозносит Россию, то делает это искренне и аргументировано, опираясь на патриотическую традицию (статьи «Достоевский», «Киреевский», «Леонтьев», «Тютчев» и т.д.). Принимая во внимание существующую социокультурную ситуацию (упадок национального самосознания), возвеличивание России даже необходимо (разгибая стальной прут, немного перегнешь его в другую сторону – это неизбежно).

В том, что касается духовного содержания патриотической национально-религиозной позиции, споры бессмысленны – ее можно принимать или не принимать; в данном случае, действительно, основанием может быть только вера. Не столь однозначно дело обстоит в области практической реализации русской национальной идеи в политике страны. В статье «Православный социализм» философ сжато излагает возможную программу возрождения России как государства; автор упоминает о критике, которую неизбежно должен вызывать сам термин (к оговоренной взаимной неприязни многих социалистов и православных я бы добавил неприязнь к тем и (или) другим либералов, ультраправых и т.д.). Однако в России, особенно в провинции, значительная часть населения склонна именно к такой системе взглядов, о которой говорит Казин – сочетание национально-православной ценностной основы с огромным пиететом и ностальгией по социализму. Возможность установления православного социализма обусловлена не только русским менталитетом («русский коммунизм – (…) извращенная форма русской соборности» (курсив А.К.)) – автор описывает и возможную преобразовательную программу: «разумное сочетание всех видов собственности (частной, групповой, общенародной) под эгидой государства. Нечто вроде НЭПа, если угодно, с радикальным отличием в плане религиозно-национальной, а не классовой сущности этого государства. И без использования насилия в экономике. Разумеется, с национализацией нефти и газа. Вот тогда посмотрим, кто кого».

Однако прогноз Казина относительно дальнейшего исторического развития неоднозначен: он говорит и об окончательной победе постмодерна на западе, и о грядущем военно-экономическом симбиозе США и Китая, и о том, что «В определенном смысле конец света уже наступил, только не все это заметили». Сможет ли Россия дальше исполнять роль Удерживающего (2 Фессал. 2,7), или погибнет, утратив культурный стержень («наши дети (…) Думаю, что скоро они начнут совокупляться прямо на улицах»)? Или погибнет геополитически, но сохранит этот стержень? «…последняя жертва России Богу может заключаться в том, чтобы своим онтологическим неблагополучием отвергнуть тотальное приспособление к греху как норме личной и общественной жизни в утерявшем вертикальное измерение мире». Прогноз честный – неизвестно, как будут развиваться события, автор уповает на Бога.

Homo Russicus, как было сказано в начале, систематизирует учение Казина, однако эта систематизация весьма приблизительна и неокончательна; нехудожественная по основной функции литература гораздо ближе к художественной, чем это принято. Эта приблизительность неразрывно связана с дискурсом дружеской беседы – вместо представления последовательной системы, претендующей своей законченностью на истинность, философ просто поговорил с нами, и в этом остался верен себе. Книга не расставляет точек над «I», она снова вызывает желание ознакомиться с научным «казинизмом» (предоставит ли автор читателю такую возможность – его дело). Основное достоинство Homo Russicus состоит в другом – простота и ясность языка, исповедальный тон могут обеспечить ее привлекательность для широкой читательской аудитории. В этом отношении книга потенциально гораздо более эффективна, чем возможное последовательное изложение учения.

Автор: Роман Круглов.