Skip to Content

Глядя в лицо жизни

О книге Ирины Важинской «Зов нездешней высоты»*

Неотвратимо коротка
несётся жизнь от света
к свету.

Ирина Важинская

«Конечно», говорим мы, соглашаясь с чем-либо, часто не задумываясь о другом значении слова, напоминающего, всё – конечно.

Мы тянемся друг к другу, вопреки
тому, что в жизни нашей всё конечно,
и празднуем весёлые деньки,
под стать богам,
бессмертным и беспечным.

Ирина Важинская не играет словами, в книге «Зов нездешней высоты» всё предельно серьёзно, как у играющих – музыкантов, актёров, когда они без видимых усилий создают убедительную ситуацию комедии, драмы, трагедии. В стихах она достигает цельности сложносоставного образа героя и автора. Нет, они не двойники, но определённо дополняют друг друга. И не только дополняют: ведущий может оказаться ведомым, герой стать опорой автору, открыть нечто ему незримое в рамках линейной перспективы жизни.

Быть может,
мы напрасно разделяем
на половинки
яблоко познания,
раздваивая цельность бытия?

И всё же слова двоятся, смыслы возникают внезапно: лёгкое перемещение букв, рокировка гласной и согласной, и «конечно» оборачивается во «всё кончено».

Так вдох и выдох
едины
для дыханья жизни

Связь буквы и духа тем сложнее, чем яснее мы начинаем различать вневременное во времени и в себе. Приходит осознание или догадка: душа живёт неведомым движением. В поэтическом ощущении Ирины Важинской душа в странствии между ныне и присно: движение не даёт воспарить гордыне, а унынию – окаменить крылья, и душе упасть.

Захотелось и мне
распластаться под небом, повыше,
чтоб в лицо – жгучий снег –
льдом запёкся, как кровь на губе.
Ах, как сладко уснуть…
Ветер мне напевает всё тише…
Но услышу стрижей и проснусь,
Возвращаясь к себе.

Снег, приносящий сон, оцепенение. Снег – саван. Под ним – город, умирающий… на полгода. Старейший миф гибнущего и воскресающего божества Ирина Важинская делает фоном своей петербургской мистерии. Божество – город, – не тот, которому предсказано «бысть пусту», место, «гиблое» само по себе, чью сырость множили слёзы музы скорби и печали. Божеством становятся обстоятельства этого места, создаваемые двойниками-соперниками – природой и человеком, именно они воодушевляют, смущают… ведут к воскресению?

На крышах слюдяных
сосульки с ледяных
ресниц слезинки – звоны
обронили.
Бранили
хриплые вороны
свистящих весело синиц.

Вера не нуждается в чудесах, и что для поэта чудо? Весь мир мой – мир чудес!.. но что с того, если «Мне думы тягостны, и сны мои невнятны?». Оттепель – на улице, на сердце ли – не обманусь: не синица – журавль делает весну, а небо… в небе всё ещё снежно.

Когда бы ни эта зима вековая,
из сердца я вынула б горя занозу,
печали водою забвенья смывая,
так жизни вбирала б, как эти берёзы.

Когда бы ни эта зима вековая,
поверила б чуду, что время всё лечит,
и с первыми травами, вновь оживая,
тянулась бы к небу, где дышится легче.

Зов нездешней высоты – и воз земных звучаний, скрежет железного обода жизни по застеклённому сердцу, – что делать с этой атональной музыкой, и она, что же она делает с поэтом? Дано ли понять механизм совмещения несовместимого, а именно он движет душой, мыслью и чувством, препятствует взаимоуничтожению, мешает впасть в соблазн: «я мыслю, значит существую», напоминая, а порой ошеломляя: я существую – и благодаря чувству, живу – предчувствием, надеждой…Вопреки мыслям о… Ну конечно! – воскликнет душа. Да, конечно – всё, вздохнёт рассудок.

Как душе пережить увядание тела,
то что жизнь неизбежно
стремится к пределу,
за которым, – что будет, Бог весть,
за которым – ничто…
или что-нибудь есть?

Как сердцу найти ритм, свой ритм для жизни, если слышит оно зовы нездешние сквозь сустень бабьего лета?

Твой страх иль мой обманный сон
Решили всё, судьбой владея?
Ты как мифический Ясон –
Мне, брошенной тобой Медее

Стихи Ирины Важинской по-античному личные, до той степени, что кажется, это её героине однажды было сказано: «Неужели у тебя столько досуга, что ты от своих дел ещё и о чужих заботишься?», после которых она благоразумно обратила взор на себя самоё, оставив хору плакальщиков-виртуозов право ностальгического хоровода вокруг «покосившегося забора всея Руси», право стонов, зовущихся песнями. Её страда в иных полях.

Заниматься собой советовал римский драматург ещё за сто лет до Катулла, но как это ново звучит сегодня! В поисках лучших слов и образов поэты исконно обращаются к чужим словам и образам, Ирина Важинская верна этой традиции, понимая, что всё дело в достигаемой при этом убедительности, талантливом обращении с наследием. В ней безошибочно угадывается «учёный поэт», которому знакомо глубокое личное чувство, переживания, отражённые в моменте, реакции на голоса – природы, города, сердца и небес. Горациево-ронсарово-пушкинское – «весь я не умру…» у Ирины Важинской переживаемо вновь и вновь, то как «личный апокалипсис», то, как предчувствие воскресения: «Так среди успения зимы / вдруг повеет ветерок весенний, / вдруг поверим, что воскреснем мы». Легко ли «учёному поэту» жить, «глядя в лицо жизни», догадываясь(?) что глядит в зеркало? Ответ – отсветом на страницах книги стихов.

Поэзия и жизнь в стихах Ирины Важинской сходятся в координатах креста, в перекрестье «горнего света и дольней тоски». В такой двоичный код встраивает она ритмические строфы, удивляя их разнообразием, что говорит о высоком потенциале мастера и о тончайшей настройке её инструмента – изощрённо темперированного сердца.

Автор: Александр Медведев

*Важинская И. «Зов нездешней высоты». Стихотворения. – СПб, ИПК «Вести», 2013. – 80 с.